22 июня 2016

Идея собственности в старообрядческом предпринимательстве. В.В. К е р о в

От себя
Старообрядцы, мормоны, корейские внутриобщинные аукционы - всё это отработанные системы быстрого и успешного развития общин. Внутреннее кредитование, часто безвозмездное (вспоминаем прощание долгов у евреев), льготное обеспечение необходимыми материалами, защита интересов участников таких обществ, постоянное реинвестирование средств в новые предприятия, а также инвестиции в людей - образование, помощь малоимущим. Обязательное участие каждого, помощь материальная общине, прогрессивные взносы, в зависимости от величины дохода. И нужно сказать, что уставы, которые действуют в данных обществах намного жёстче соблюдаются чем государственные законы. В принципе они доказали ненужность государства для себя. Поэтому всегда гоняли старообрядцев. Государство постоянно навязывает насильно людям свои услуги.
И государству сложно адаптировать такую эффективную модель. Даже если государство даёт почти беспроцентный кредит, который иногда даже получается безвозмездным, прибыль от этих предприятий не может вернуться в государство как общину для реинвестиций и социального развития, потому что люди не чувствуют себя едиными с ним, нет возврата средств.
Всё ли дело в ненасилии? В том, что в общину люди входят по собственной воле? И эта воля двигает. Подавляет ли государство волю?

Идея собственности в старообрядческом предпринимательстве В . В . К е р о в

В России, так же как и в других регионах мира, важнейшим компонентом системы хозяйственных представлений являлось чувство собственности, “самосознание хозяина”. Но, в отличие от других, в нашей стране не сложилось западноевропейского “собственнического миросозерцания”. В отличие от Европы, воспринявшей многие элементы римского частного права, в древнерусских источниках практически не выявляется осознанная идея формализованной собственности. Обладание землей не находилось под судебной защитой. Зависимое владение, в том числе пожизненное и наследственное, de jure и de facto почти не отличалось с определенного периода от полной собственности.

По мнению историков права, русское гражданское право вХІІІ-ХѴ вв. “не знает защиты обладания определением способов приобретения и укрепления прав на недвижимость”1, имел смысл лишь факт продолжительного пользования. Судебная или документальная формализация не имели существенного значения: на Руси не использовали принятого в различных странах Западной Европы судебного укрепления на основе норм римского (“in jure cessiu”) или германского (“Gerichtliche Auflassung”) права, а купчие, межевые, поступные и прочие грамоты играл и второстепенную роль и требовали утверждения князем.

Историко-этимологический анализ также показывает, что в Древней Руси понятие формальной принадлежности имущества не было развито. С XI в. категория «собъствьный», «собъствьнъ» связывалась прежде всего с собственной природой, личными качествами, а «собъствовати» значило не присвоить, но усвоить2. Слово «хозяин», заимствованное с Востока, появилось в русском языке лишь в начале XVII в. и употреблялось редко. С XV в. оно известно как «хозя» для обозначения «мужа» — уважаемого человека «бессерменского», т.е. восточного происхождения. Основными собственническими категориями в средневековой России были «господин» и «владетель», «владеть» («володъти»). Важно, что эти понятия прежде всего коррелировались с «властью», «владычеством», руководством, управлением. “Господин” означал «глава семьи», «супруг» или властный титул, «володъти» (по некоторый данным, еще с дописьменной эпохи) — властвовать, управлять1.

В результате в православном социуме России сложилась дуалистическая идея собственности. В ней содержались не формы фиксированного владения, а различение высшего, верховного обладания и практического хозяйственного пользования. Идея нашла свое воплощение в формуле — «земля Божья и — крестьянская». Высшая власть над землей принадлежит Богу и власти от Бога — православному князю (царю), боярину и тщ., но крестьянин ее обрабатывает, организует на ней хозяйство, управляет им. Он — хозяин, но не собственник. Малоупотребительное «хозяин» в XVIII в. породило ставшее популярным новообразование «хозяйничать» — управлять хозяйством'*.

В памятниках XVI в., прежде всего в “Домострое”, отчетливо выявляется религиозная мотивация хозяйственной деятель-ности, в соответствии с которой человек служит Богу не только постом и молитвой, но и повседневной жизнью, использованием собственности и богатства, но лишь праведного. В “Домостроег деятельность хозяина — организатора и руководителя «превращается в созидательную деятельность во славу Божию и путь ко спасению»5. Спасительным владение-управление собственностью могло считаться, по “Домострою”, при соблюдении трех условий: 1. Правильные формы приобретения собственности - трудом, без нарушения заповедей и т.д. 2. Соблюдение определенных правил при управлении собственностью — т.е. хозяйствовании и 3. Правильное использование результатов хозяйствования.

Эта мировоззренческая линия не была реализована в полной мере в послепетровский период истории нашей страны. В итоге цивилизационного развития ХѴІІІ-ХІХ вв. в российском обществе, по словам С.Л. Франка, не сложилось “бескорыстной и сверхличностной веры в святость принципа собственности”. Эта ситуация в целом сдерживающе влияла на экономическое развитие, но оценивалась (и, подчас, оценивается и сегодня) в России как положительная черта русской духовности. Н.А. Бердяев на-зывал это огромным преимуществом «русского душевного типа» перед западноевропейским: “Европейский буржуа наживается и обогащается с сознанием своего большого совершенства и превосходства, с верой в свои буржуазные добродетели. Русский буржуа, наживаясь и обогащаясь, всегда чувствует себя немного грешником и немного презирает буржуазные добродетели’*.

В то же время тенденция, развивавшаяся в ХѴІ-ХѴІІ вв., получила свое развитие в старообрядчестве, где, по выражению самих же староверов, сложился тип русского хозяина — “упорного стяжателя, прижимистого, твердого, настойчивого в труде, смекалистого, ловкого'-. Старообрядцы на начальном этапе организации российской индустрии конца XVIII — первой половины XIX в. играли в её развитии роль, неадекватную своему месту в конфессионально-демографической структуре Российской империи.

Одним из важных факторов, облегчавших расширение и укрепление старообрядческого предпринимательства, являлись специфические представления староверов о собственности, раз-вивавшиеся с конца XVII в. В ранних старообрядческих источниках выраженная идея собственности отсутствует, лишь упоминается изредка «Божья земля». В то же время система управления общинным хозяйством староверческих анклавов, возникших на окраинах страны, прежде всего Выговского общежительства - ведущего центра “старой веры” первой половины

XVIII в. - “домовыми трудами и пашнями, торгом и промыслами” описана в ряде документов очень подробно7.

После перемещения во второй половине XVIII в. очагов "древлего благочестия” с окраин России в центр на фоне хозяйственной эволюции развивались и представления о собственности. Складывались частно-семейные хозяйства, но сохранялась и общинная экономика, приобретшая значительные масштабы. В приютах и палатах федосеевского Преображенского и беглопоповского Рогожского кладбищ в Москве в первой половине

XIX в. проживало по 1,5 тыс. человек, функционировали биб-
лиотеки, приюты, богадельни, больницы, гостиницы8. Общины владели десятками домов вне стен кладбищ. Большой доход приносило свечное производство. На принадлежащем Преображенской общине воскобелильном заводе в деревне Богородской возле села Черкизова ежегодно производилось несколько тысяч пудов свечей на десятки тысяч рублей9. Статьей дохода были и общинные бани, за пользование которыми жители Москвы платили по 4 — 5 коп.10. Владела община и типографиями, где печатались богослужебные и душеспасительные книги, сбываемые с прибылью”.

Внутри общины протекали сложные хозяйственные процессы и существовали свои отношения собственности, для которых наиболее значимой была функция управления. Высшей хозяйственной властью являлся Совет попечителей12. Решения попечителей должны были беспрекословно исполняться, но хозяйственные руководители отвечали и за правильность своих решений, и за качество управленческих действий. Сборник для наставников федосеевцев учил “не искусных в правление не попущати и наказывати. За неправильно содеянное особно таковых наказывати”13.

Попечители имели “в ведении своем весь приход и расход денежной сумме и другим вещам, на содержание богаделенного дома поступать имеющим”, распоряжаясь не только внутренним хозяйством, но и всей собственностью общины, в том числе полученной по вкладам. Они могли сдавать эти земли, заводы, фабрики, торговые заведения и дома в аренду, продавать, закладывать, получая в каждом случае “согласие общества”. Более того, попечители могли использовать капитал общины, “не оставляя его праздным и без обороту”, обращая его в ценные бумаги, выдавая ссуды в рост “известным капиталистам и достойным вероятия людям, с взятием с них законных письменных актов” и даже пользоваться им в “торговой коммерции ... на собственном счете”14 . Схожей была ситуация как в беспоповщинских общинах других городов, в том числе в петербургской и рижской (третьей в России “по благоустройству старообрядцев”)15, так и в обществах поповцев, прежде всего на Рогожском кладбище, попечители которого также ведали всем ее капиталом16.

Отдельными элементами общинного хозяйства управляли “поставленные” старообрядцы, далеко не всегда являвшиеся чле-нами Совета, Так, для решения проблем "относительно продовольствия богаделенных, распорядка и надзора между ими, заготовления и сохранения жизненных и иных припасов», присмотра за чистотою и доме и в прочем, к економии относящимся”, в соответствии с Уставом Преображенского дома, избирались казначей и эконом'7, Производство свечей было "поручено” федосеевцу Савве Захарову с детьми'*. Домами для вновь прибывших управлял Гучков и его служащие, банями - Грачев и т.д.

Еще на рубеже ХѴІII-ХІХ вв. формализация обладания собственностью ис имела значения в старообрядчестве. Часто фактический собственник-распорядитель не являлся таковым с точки зрения официальных властей. Передача прав собственности на недвижимость, перетекание средств от одного из членов общины другому и от одной общины - к другой (в рамках согласия) выглядели нарочитыми и непонятными лишь с точки зрения властей. Юридическая ситуация определялась тем, что государство фактически не признавало владельческие право староверческих общим.

Часть старообрядческого хозяйства находилась в собственности общины, но многое построенное на деньги общества или полученное по вкладам формально принадлежало различным ее членам. Так, Преображенские бани были построены купцом Е. Грачевым, а затем, по выражению агента полиции, общество “обратило их в свою собственность”'7, Предпринимателями из староверов приобретались на свое имя дома для приюта бедных единоверцев, хотя фактически этими приютами владела и распоряжалась община. В 1844 г. федосеевской общиной была арендована земля у крестьян села Черкизова и построено несколько домов для проживания членов общины, прежде всего певчих. Эти дома, по информации полиции, были записаны "на лицо принадлежащее Преображенскому кладбищу”20. В .Лефортовской части около 30 домов, формально принадлежавших Ф.А. Гучкову, были “наполнены” староверами "недостаточного состояния”, не плативших за наем жилья2'. Преображенской общине было разрешено принимать "от вкладчиков ... домы, лавки, фабрики, земли и прочия, подобные тому, заведения, принадлежащие вкладчику, в единую собственность”. Только посмертный вклад И.А. Ковылина, включавший каменный дом, суконную-фабрику, гончарный и кирпичный заводы и т.д., оценивался более чем в 50 тыс. руб. серебром.

В те моменты, когда руководству общин становилось известно о готовившихся репрессиях со стороны правительства, ценности из-за угрозы конфискации передавались попечителям на хранение или вкладывались в ценные бумаги. Прежде чем Преображенская община оформилась как богаделенный дом в 1809 г., ее недвижимость на протяжении 37 лет формально считалась собственностью ее основателя и руководителя купца И.А. Ковылина. После того как правительство в ходе очередной репрессии против “раскола” в 1831 г. обязало общину продать свою обширную собственность вне стен богаделенного дома, ее формально купил на аукционе Ф.А. Гучков, по свидетельствам самих федосеевцев, не заплатив ни копейки22. Перед лицом новых гонений в 1845 г., по совету настоятеля Преображенской общины С. Козьмина, Е.Ф. Гучков из общественных денег внес значительную сумму в Московский опекунский совет, “взяв билеты на свое имя”. Хотя подчас на этой почве возникали конфликты между попечителями, такая система позволила сохранить средства общества. В том же 1845 г. драгоценности, хранившиеся у настоятеля Преображенского кладбища — “каменья, жемчуги и оклады”, были перевезены к Ф.А. Гучкову. Даже у агента полиции, постоянно подозревавшего попечителей в присвоении общественных денег, не возникло сомнения, что ценности не присвоены, а хранятся у Гучкова “как общинная собственность”23.

Община распоряжалась фактически не только своей формальной и неформальной собственностью. Экономическая база старообрядчества составлялась как общинным хозяйством, так и, в большей степени, частными предприятиями ее членов, имевшими функциональный прообраз в выговской экономической модели скитских хозяйств. Вокруг общин складывалась целая сеть частных предприятий, но регулятором всей системы — «главным менеджером» — оставалась староверческая община, игравшая серьезную роль в старообрядческом предпринимательстве, где существовали развитая сбытовая сеть (совпадавшая с сетью конфессиональных межобщинных связей), сложная кредитная система, координация поставок сырья, производства и сбыта. 0бщина регулировала в некоторой степени и отношения собственности, распоряжалась ею и в “частной” сфере.

Все “состоятельные” члены общин вносили средства в кассу обществ. В 30-40-е годы XIX в. федосеевские купцы в Москве ежемесячно выплачивали в казну кладбища от 500 до 1 тыс. руб., а некоторые и больше24. Кроме того, члены как Преображенской, так и других общин делали периодические взносы на поминовение умерших родственников и по другим поводам. В архиве Рогожского кладбища сохранились приходно-расходные книги, содержащие записи о пожертвованиях25. В действительности же вклады были еще значительней. Не всегда деньги проходили через руки руководителей общины.

Крупные средства служили для поддержания единомышленников в иногородних общинах “деньгами, книгами и даже наставниками”26 . Для сбора средств на эти цели руководство общины прямо разверстывало своеобразные “налоги” среди предпри-нимателей-федосеевцев. Кроме средств из казны московской общины настоятель выдавал “свидетельства” приезжавшим представителям, а также беглым крестьянам, которым необходимы были средства для покупки поддельного паспорта, крепостным, для того чтобы выкупиться на свободу, и т.д. В одном из таких документов, перехваченном агентом полиции, значилось: “Столицы Москвы, жителям единости нашея всем православным христианам, сему человеку NN ревнующему по Христе Исусе вас просим подать руку помощи по силе своей, кто что может. Настоятель Семен Козмин”. По этим грамотам собиратели, получавшие кроме “свидетельства” “регистр зажиточных и богатейших купцов”, принадлежавших к согласию, получали по тысяче и более рублей с каждого27.

Вне Москвы предприниматели староверы также жертвовали доходами, несли обязательные затраты на нужды веры. Чиновники МВД признавали, что “раскол” сохраняется и укрепляется в значительной мере благодаря огромным вложениям “куп-цов-раскольников”, действующих “благотворительностью”, строящих дома для единоверцев, моленные, содержащиеся якобы бедными инокинями, выкупают крепостных единомышленников и т.д. Автор очередного отчета министру внутренних Дел подчеркнул, что для старообрядчества купцы делают больше “своими подаяниями и пожертвованиями, чем раскольничьи наставники своими проповедываниями”28.

Огромную статью расходов составляли затраты на взятки представителям власти и духовенству, позволявшие существовать старообрядческим обществам в условиях периодических репрессий. Агенты полиции доносили, что деньги и “средства промышленности” использовались старообрядцами прежде всего для поддержания и распространения “старой веры”, в чем они вполне преуспевали2'1. Поморская монинская община в Москве не имела официального статуса и юридического права на существование, но быстро росла и развивалась. По данным полиции, это происходило благодаря тому, что в составе общины находились “богатейшие купеческие дома, покупающие у приходских священников |синодальной церкви] право исполнять свои обряды” и выплачивая взятки полиции30. На “прокормлении” староверов различных согласий находилось множество служителей полиции: надзиратели, полицмейстеры, квартальные, приставы и пр. Полицейские отмечали, что и в регионах духовенство и земская полиция “зависят” от староверов, “находятся на содержании” староверов, что старообрядчество “есть золотой клад” для местных властей и священников синодальной церкви. Старообрядец “знает, что при следствии он всегда откупится от земской полиции”, -писал проверяющий чиновник МВД31.

Члены общины отдавали “для веры” не только деньги, ной часть своего продукта, поставляя “безвозмездно” продукты, ткани и т.п. в приюты и богадельни общины, предоставляя услуги своих предприятий. Около 100 лошадей с кирпичного завода Ковылина использовались для перевозки грузов общины. Крупный “извощичьий подрядчик" Чижов возил “без платы” членов общины в Москву и из Москвы32.

Такие взносы не были благотворительностью, а представляли собой исполнение главного конфессионального долга предпринимателей из староверов. Те были уверены, что не являются полными и безраздельными собственниками, считая себя лишь “Божьими доверенными по управлению собственности”, данной им Господом33. Соответственно, полученная прибыль должна использоваться прежде всего для поддержания и укрепления ^истинной веры” и ее “исповедников”. Община имела право на прибыль от частных предприятий своих членов, поступления с/т которых составляли основную часть её доходов. Вступавшие в общину “отдавали Христу свое имущество”*4, тем более Божьим было имущество, нажитое при поддержке и помощи общества*

Эти представления нашли свое отражение и в донесениях тайных агентов и отчетах чиновников МВД, боровшихся с “расколом”. Так, И.И. Синицын, выявлявший “раскольников” в Ярославской губернии, докладывал о характере огромных “капиталов и средств промышленности”, находившихся в распоряжении старообрядцев: ”... владельцы их нс более как экономы, кассиры, действующие только как бы на правах безотчетных при-кащиков: их капитал — собственность пропаганды; тайный закон пропаганды: твоя собственность есть собственность веры и общины”35. Товарищ министра внутренних дел П.И. Липранди, отвечавший за борьбу со старообрядчеством, на основании многих отчетов сделал вывод о своеобразных представлениях о собственности у староверов, капитал которых, направленный на поддержку общин, представляет собой “как бы учреждение капитализма и социализма”36.

Именно поэтому нормой являлась финансовая и иная помощь общины и наиболее состоятельных предпринимателей-ста-роверов своим единоверцам, дело которых оказалось менее успешным. Борцы с “расколом” постоянно отмечали “круговую поруку староверов”, в среде которых не случалось банкротств. Считалось, что главная сила старообрядчества, в том числе обеспечивавшая их быстрое экономическое развитие, состояла в такой “внутренней связи”37. Ссуды беспроцентные, а часто и безвозвратные, выдавались не только попечителям. Преображенское общество (как и Рогожское) “с своего основания никому не отказывало” в ссудах. По выражению современника, описывавшего положение в московской федосеевской общине, “сундук с сокровищами ... всегда был открыт”3*. Вновь прибывшие в Москву староверы поселялись в общинных домах, формально записанных на одного из попечителей, а затем получали безвозмездные “кредиты” от общества для приобретения “средств к независимому существованию”, в том числе для создания собственного дела. Так, вокруг Преображенского кладбища су. ществовало свыше 3 тыс. мастерских, лавок, фабрик и фабри-чек, возникших на такие “пособия”39.

Но речь не шла о некоем альтруизме, поскольку таким образом осуществлялось воспроизводство экономической базы старо верил. Ссуды общины помогли подняться многим мелким предпринимателям, а также известным купеческим домам Зенкова, Шелапутиных, Грачева в Москве, Касцова в Петербурге, Моховых и тысяч других предпринимателей в городах России. Многие, как Алексей Никифоров, один из попечителей Преображенского кладбища, сразу основали относительно крупные фабрики на средства общины, которые не возвращались'40. В соответствии с представлениями староверов о собственности такие ссуды имели характер не помощи, а реинвестиций. Развивавшееся при помощи общества предпринимательство увеличивало “Христову собственность”, богатство общины, ее возможности и влияние. В соответствии с трудовой этикой староверов предпринимательское употребление собственности, при условии использования его результатов для религиозной общины, ее упрочения и возрастания веры в целом, признавалось не просто добродетельным, а душеспасительным. Передача средств религиозной общине, единоверцам, обществу, рабочим являлась главной нравственной целью предпринимательства. Поэтому, помимо скоординированной деятельности общины, отдельные фабриканты и крупные купцы из старообрядцев, считая не убытком своего богатства, а прибылью для всего общества, помогали начинающим собратьям по вере (часто своим работникам) “в заведении собственных фабрик, снабжая потребляемыми материалами по ничтожным ценам, с долговременной рассрочкой платежа”41.

Такая собственность, соответственно, не могла осознаваться греховной, что оправдывало инициативу предпринимателя. Староверы признавали, что деньги “непротивны закону, аще кто с разумом имеет их. Злато и серебро Богом сотворены: продать купить и милостыню сотворить, свечу и масло купить в жертву Богу и на всякую потребу”42. Предпринимателю-старообрядцу “и в голову нс приходило считать себя за своё богатство в чем-то виноватым перед людьми, лишь перед Богом он чувствовал вину, но не за некую греховность успешного и неустанного организаторского труда, а за то, “что из посланных средств недостаточно уделяется бедным” и обществу41.

Окончательно оправдание богатства вербализовалось на рубеже XIX - XX вв, в работах и проповедях выдающихся начетчиков. Один из самых влиятельных старообрядческих (поповских) архиереев епископ Арсений Уральский, в 1898 г, местоблюститель московского престола, указывал, что спасение души зависит от благочестия, исполняемого каждым “протпииу его состояния!*. Соответственно, у каждого есть свое душеспасительное дело “по его возможностям”, в том числе для “начальника” (судить по правде), “богатого* (миловать нищих) и т.д, Для некоторых “истинно верующих” управление собственностью — это христианский подвиг, подготовка к спасению, А у нищих и убогих другой путь — аскеза. Его Арсений, нолностью оправдывая владение собственностью, отмечал: дело богатого, его подвиг — “миловать нищих”, а вот нищие должны помнить, что собственность на небо не унесешь44. Ссылаясь на авторитет Иоанна Златоуста, популярнейший в начале XX в, епископ Михаил (Семенов) утверждал: “Для нас и школа святости, и первое се проявление — служение Богу теми силами и на том месте, на котором мы стоим”, “Поле и торговля не тенета для души ... каждая профессия может быть святым “постом””, иные святые прославились нищетой, иные богатством, “Иди каким угодно путем - тот и другой ведут к небу преданный Богу человек равно является добродетельным, находясь в богатстве и в бедности”45,

В итоге старообрядец-хозяин, не считая обладание собственностью неправедным, ощущал себя не столько частным собственником, работающим для возрастания богатства, увеличения имущества, а - организатором, несущим обязанности перед Богом и обществом, нс столько личным владельцем, сколько лично ответ-ственным за свое Дело, свою судьбу, судьбы других людей и Веру.

'Гаким образом, в деятельности “Божьих доверенных по управлению собственностью” соединялись сохраненные и развитые старообрядцами элементы древнерусского нациоиально-конфес-сионального менталитета с тенденциями, рожденными новой эпохой организации фабричной промышленности. Синтез традиций православной цивилизации и посттрадиционного общества в контексте старообрядческого предпринимательства обнаруживает принципиальную возможность развития вне западной модели собственничества, реальность модернизации на  основе русских православных ценностей, получивших развитие в старообрядчестве.